Тбилиси, центр города. Ни одной патрульной машины, но все стараются ездить по правилам. На проспекте Руставели никто не перебегает улицу, как это было раньше,— люди переходят дорогу по пешеходным переходам. За четыре дня в городе я не увидела ни одного сотрудника патрульной полиции, останавливающего чей-то автомобиль. Не увидела ни одного ДТП. Не услышала ни одной милицейской сирены.

Зато увидела по телевизору историю очередного взяточника, которого показали всей Грузии. Сотрудники генеральной инспекции МВД Грузии взяли с поличным участкового инспектора, получившего взятку в размере 150 лари (около $90). За эти деньги участковый должен был сопровождать груз с лесоматериалами. Взятку инспектору под видом бизнесменов предложили сотрудники генинспекции. За это преступление по грузинскому законодательству ему грозит до девяти лет тюрьмы.

В последние годы мне много пришлось слышать о «грузинском чуде», которым называют грузинские реформы и, в частности, реформу МВД. Мои знакомые рассказывали мне, как хорошо стало жить без ГАИ, получать справки и паспорта за короткий срок, не давать взятки и знать, что у тебя эту взятку никто не попросит. Рейтинг доверия грузинской полиции сейчас составляет около 80%. В рейтинге стран, свободных от коррупции, международной организации Transparency International с 2004 по 2009 год Грузия поднялась с 124-го места на 66-е.

Успех реформирования МВД не могут отрицать даже грузинские оппозиционеры, считающие, что Михаил Саакашвили ведет страну к диктатуре. «Реформа грузинской полиции стала визитной карточкой страны,— признает известный оппозиционер, глава фонда „2020“ Эроси Кицмаришвили.— В Грузии перестали брать взятки на дорогах и в министерствах, перестали похищать людей и увозить их в горы, упрощены процедуры получения справок. Да, это красиво и эффектно, и это сразу бросается в глаза. Но есть много минусов, которые приезжим незаметны. МВД сегодня контролирует все сферы жизни государства. Сегодня эта структура имеет закрытые, непрозрачные фонды, пополняемые за счет арестованных чиновников. И добиться отчетов о расходовании этих средств невозможно. А главное, чем недовольны многие граждане, это несоразмерные расходы на полицию и остальные сферы жизни общества. Полицейский получает сегодня в разы больше, чем учитель или врач. Просто потому, что полиция — это любимое детище Саакашвили».

В том, что полиция действительно любимое детище президента Грузии, я убедилась, попав в полицейский сервис-центр в городе Рустави, в 15 минутах езды от Тбилиси.

«Мы пытаемся сделать так, чтобы людям было удобно»
Огромный сервис-центр, или, в дословном переводе, агентство обслуживания, потрясает воображение. У этой структуры, подчиняющейся МВД, масса функций. «Соединив разные службы в одном месте, мы добились того, что люди теряют гораздо меньше времени на бюрократические процедуры»,— говорит мне директор агентства Георгий Вахтадзе.

Регистрация автомобиля, выдача обычного номера и техпаспорта занимают полтора-два часа и стоят 56 лари ($34). За 80 лари сотрудники агентства оформят все сами. Все, что раньше можно было купить по блату, теперь можно купить у государства. Например, крутой номер: вы вносите в автомат симпатичную вам конфигурацию букв и цифр — и он тут же выдает вам стоимость номера (от $150 до $700). Самые дорогие — именные номера, их цена примерно $6 тыс.

В соседнем зале сдают экзамен на право вождения автомобиля. Передо мной на мониторе возникают символы, обозначающие грузинский, английский, осетинский, абхазский, русский, турецкий, армянский и азербайджанский языки — экзамен можно сдавать на любом из них.

В следующем блоке у вас проверяют, сдали ли вы теорию, и, если сдали, отправляют на спецплощадку, где принимают экзамен по вождению. На большой площадке, моделирующей город с его подъемами, спусками, стоянками и перекрестками, стоят пять новых автомобилей Skoda Fabia — экзамены сдаются только на них. Экзамен по вождению можно сдавать пять раз — если не сдадите и в пятый, то придется заново сдавать теорию. Экзамены по теории и практике вождения и получение водительских прав стоят $30. Все мои знакомые в Тбилиси говорят, что купить права в Грузии сейчас невозможно.

Я иду к терминалу для растаможки автомобилей. В полузакрытой стеклянной будке сотрудник таможни вбивает технические характеристики автомобиля, и компьютер тут же высчитывает цену. Стоящая перед будкой женщина получает листок, в котором написано, что растаможка ее машины 1998 года выпуска с двигателем 1,8 л стоит 1215 лари (около $730). Потом автомобиль проверяют на угон (у грузинского МВД база общая с Интерполом) и после оплаты в здешнем отделении банка (1215 лари за растаможку плюс 56 лари за оформление автомобиля) клиент получает на руки госномер. Вся процедура — около двух часов.

В отдельном секторе можно получить справку об отсутствии судимости или разрешение на ношение оружия. В Грузии по закону эти справки предоставляются бесплатно в течение пяти рабочих дней (в Москве — около месяца). Если хотите ускорить процедуру, нужно зайти в отделение банка: за 20 лари справку оформят за два дня, за 80 лари — в течение часа.

Подобные реформы коснулись не только МВД. Например, получить удостоверение личности (бесплатно) или загранпаспорт (30 лари) можно в агентстве гражданского реестра при Минюсте Грузии в течение десяти рабочих дней. Ускорить процедуру до одного дня можно, заплатив в отделение банка 100 лари (за загранпаспорт) или 40 лари (за удостоверение личности).

«МВД — это по большому счету агентство обслуживания,— говорит сотрудница юридической службы сервис-центра Ирма Дзвелая.— Мы пытаемся сделать так, чтобы людям было удобно».

«У нас здесь не кричат и не ругаются»
Управление полиции города Рустави совсем не похоже на российское ГУВД. Прозрачные стены, современные синие столы в общем зале, у входа — вежливый полицейский за столом приема, который регистрирует вашу жалобу и направляет вас к специалисту. На первом этаже, в общем блоке, участковые инспекторы и канцелярия, на втором — детективы и начальник полицейского управления Георгий Чкония. Кабинет Чконии как на ладони: опускать жалюзи разрешено только в летнюю жару.

— Не тяжело без стен? — спрашиваю полицейского.

— Нет, даже как-то удобнее. Я из кабинета вижу все, что делают мои сотрудники.

— Но и вас все видят.

— В этом и смысл. Знаете, этот участок построили в 2009 году, и весь год наши жители приходили вот в этот сквер, садились на скамейки и сутками сидели и смотрели на нас. Сейчас уже не ходят — поняли, что в полиции нет ничего криминального, раз она прозрачная.

— Но разве все дело в стеклянных стенах?

— Нет, конечно. Просто общество стало лучше относиться к полиции. Все видят, что криминальных случаев почти не стало, в основном происшествия — это семейные, бытовые ссоры. Полиция вовремя на все реагирует. Люди теперь не стесняются приходить с жалобами, если у человека проблема, он сразу идет сюда. Раньше как было? Дела труднораскрываемые, например о краже мобильного телефона, вообще не возбуждались, просто чтобы не висели на полиции. Теперь в МВД идет борьба с нерегистрацией обращений граждан. Проводят рейды — приходит, например, ко мне какой-то гражданин и жалуется на соседа. Если я его отправлю домой и не зарегистрирую, может оказаться, что это переодетый сотрудник генинспекции, и против меня возбудят дело.

Я смотрю сквозь стену кабинета в зал, где работают детективы: два следователя терпеливо объясняют пожилому мужчине, у которого при родах погибла дочь, какие претензии он может предъявить врачу родильного отделения.

— Все сотрудники прошли тесты на психологическую устойчивость,— объясняет Чкония.— И все прошли специальные курсы. У нас здесь не кричат и не ругаются. Иногда, правда, граждане кричат, но уже меньше, чем раньше.

Выхожу в общий зал, знакомлюсь с немногословным начальником группы участковых инспекторов Давидом Сартанией. Узнаю, что мне выпал редкий шанс увидеть полицейского, служившего еще при Эдуарде Шеварднадзе.

— Чувствуете разницу? — спрашиваю.

— Очень большую. Мы сейчас дело делаем, а раньше ничего не делали, только деньги.

— Я десять лет служил в МГБ, а в полиции только два года,— поддерживает Чкония.— И только теперь стал гордиться своей работой. Потому что люди стали к нам относиться иначе. Многие молодые люди теперь хотят стать полицейскими. А раньше они все хотели быть ворами в законе.

«Месяц назад на курс был набор из 50 человек, а пришло около 500»
80-процентный рейтинг доверия к грузинской полиции начался с полицейской академии в Тбилиси. В 2005-м, когда реформа МВД была официально объявлена, ректором полицейской академии стала Анна Чихиташвили — сотрудница американской исследовательской организации Rand Corporation, работающей с Пентагоном. Она не умеет стрелять, она просто хороший менеджер. И еще идейный соратник грузинской власти.

— Мы строим новую страну,— говорит Анна.— То, что мы делаем, это база. Мы воспитываем людей, которые будут охранять эту новую страну. Когда я сюда пришла, здесь, в этом кресле, сидел большой дядя, которому звонили племянники и друзья, и он устраивал их в академию по звонку. Сейчас это невозможно. У нас нет коррупции. Поэтому в полицию попадают только подготовленные люди.

Спецкурс в полицейской академии — обязательное условие для трудоустройства в полиции. Чтобы стать детективом или криминалистом, в академию нужно поступать уже с высшим юридическим образованием. Для службы в патрульной полиции диплом вуза не обязателен. Кандидатов отбирают по результатам тестирования. После отбора они проходят трехмесячный курс обучения. Потом экзамен и служба в патруле.

— В то же время тремя месяцами обучение не ограничивается, этот процесс непрерывный,— говорит Анна.— Мы постоянно проводим курсы переподготовки. Невозможно, чтобы кого-то в МВД повысили прежде, чем он пройдет у нас такой курс.

Мы проходим мимо виртуального тира, где идут занятия: курсанты в разных ситуациях должны решить, где можно применять оружие, а где нельзя. На площадке перед учебным корпусом другая группа с инструкторами отрабатывает задержание автомобиля с правонарушителем за рулем. Еще одна, через дорогу,— задержание вооруженного преступника.

— Сейчас служба в полиции очень популярна,— говорит местный психолог Теона, наблюдающая за реакцией курсантов.— Месяц назад на курс патрульной полиции был набор из 50 человек, а желающих пришло около 500. Особой популярностью служба в МВД пользуется у женщин: сегодня только в патрульной полиции уже 15% сотрудников — женщины.

«Сегодня идет борьба поколений»
На самом деле реформирование МВД началось еще летом 2004 года, когда в течение недели расформировали ГАИ, уволили всех сотрудников (14 тыс. человек), а в созданную патрульно-постовую службу набрали новых людей. Зарплаты сотрудников были повышены. Сегодня они в 15-20 раз выше, чем в 2003-м. У патрульной полиции теперь две функции — наблюдение за дорожным движением и борьба с нарушителями. Получив звонок на пульт, патруль выезжает на место. Если это драка, патрульные задерживают участников; если это убийство, они звонят в криминальную полицию и ждут ее; если это взрывное устройство, вызывают спецназ.

В патруле обычно находятся двое полицейских, но они постоянно меняются, так что устоявшихся пар не существует. Если один полицейский нарушает закон, то второй обязан доложить об этом наверх. Если не доложит — может оказаться, что нарушение закона напарником было лишь инсценировкой генинспекции. Постоянная угроза скрытой проверки воздействует на сотрудников полиции лучше, чем премирование и рост в должности. Никто не хочет стать антигероем в телеролике и сесть в тюрьму.

Не менее существенными, чем реформа ППС, оказались и перемены в жизни рядовых граждан. Теперь во всех крупных городах Грузии на дорогах стоят камеры наружного наблюдения, но патруль не штрафует водителей за нарушения, а только останавливает и выписывает квитанцию. Если патруля не оказалось поблизости, квитанция на штраф приходит водителю домой. Если водитель недоволен, он может зайти на сайт полиции и найти там видеозапись своего правонарушения. Если он не выплатит штраф в течение месяца, то сумма штрафа увеличивается вдвое.

Расценки за нарушения таковы: превышение скорости — 20 лари ($12), неправильная парковка — 10 лари, вождение в нетрезвом виде — 100 лари, если задержан впервые, и 500 лари — если вторично, если же водитель попался на алкоголе в третий раз, его лишают прав и даже могут посадить.

Именно реформа ГАИ оказалась для Грузии ключевой. Она помогла изменить общественное мнение, которое теперь в целом на стороне полиции. Одновременно с этой реформой произошли структурные изменения: министерство госбезопасности, погранслужбу и МЧС объединили в МВД. Этот фактор не очень нравится оппозиции, которая называет МВД монстром, контролирующим все сферы жизни, однако власти считают, что такая централизация весьма удобна.

Зато оппозиции понравилось, когда камеры предварительного заключения вышли из-под надзора полицейских управлений и перешли в ведение департамента по надзору за соблюдением прав человека (департамент в составе МВД), а принятые поправки к закону дали омбудсмену Грузии и правозащитникам право в любое время посещать КПЗ и колонии. Еще одной важной поправкой к закону стала норма, по которой показания, данные в суде, являются приоритетными и перечеркивают все показания, данные во время предварительного следствия. Эта норма лишает смысла применение пыток.

До 2009 года шли увольнения и переаттестация подразделений криминальной полиции. Сегодня основной контингент МВД — 26 тыс. человек. Это не считая департамента охраны госграницы из 4 тыс. человек и вневедомственной охранной полиции из 13 тыс. человек, которую обычно нанимают бизнесмены, а также иностранные диппредставительства. Минимальная зарплата участкового инспектора — 650 лари ($390), сотрудника ППС (стажера) — 800 лари ($480). Зарплата начальников отделов и детективов — 1200 лари ($720). Плюс медицинская страховка и иногда премии.

Это небольшие деньги даже для Грузии. Но социологи полагают, что в полицию идут служить не ради зарплаты — это хороший старт для карьеры.

— В патрульную полицию идут до 35 лет,— подтверждает эту версию глава информационно-аналитического департамента МВД Грузии Шота Утиашвили.— Многие уходят через пару лет, для них это просто стартовая площадка. Кто-то идет учиться на юриста, чтобы продолжить службу в полиции уже на другом уровне, кто-то просто уходит в бизнес. Важно, что они уходят в жизнь уже другими.

— А у вас какая зарплата?

— В 2004 году моя зарплата составляла всего 100 лари, а сейчас — 2300 лари. Но взятки полицейские перестали брать не потому, что им зарплаты повысили — не такую уж большую зарплату получает патрульный,— а потому, что начальники перестали требовать с подчиненных мзду. Если раньше рядовой гаишник должен был в месяц отдать начальнику порядка 400 лари, конечно, он вынужден был эти деньги зарабатывать на взятках.

Когда я вхожу в фойе центрального здания МВД, группа школьников в белых рубашках отправляется на экскурсию по ведомству. Пиар — это тоже часть работы МВД. «Самым трудным было изменить отношение людей, считающих, что взятки и воры в законе — это хорошо,— говорит представитель Первого аналитического департамента МВД Торнике Турманидзе.— И у нас получилось».

Главным полем борьбы с советской ментальностью стал телеэфир. В прайм-тайм телеканалы демонстрируют профессионально снятый рекламный ролик МВД Грузии, который уже сформировал моду на службу в полиции. И каждый раз, когда полиция задерживает вора в законе или чиновника-коррупционера, это показывают во всех теленовостях. «Эта разоблачительная кампания МВД началась еще в 2005-м, когда в телеэфире стали появляться видеосъемки и аудиозаписи, фиксирующие момент получения взятки каким-то должностным лицом,— говорит главный редактор телеканала „Регион-ТВ“ Ия Баратели.— За взятку сажали в тюрьму с конфискацией имущества».

Меры были жесткими. Общество стало сопротивляться тотальной прослушке, о которой заявила оппозиция. Небезосновательно правозащитники стали говорить о том, что провокация против граждан и полицейских в виде предложения взятки переодетыми сотрудниками МВД не является законным методом. Однако в МВД отвечают на это фразой министра Вано Мерабишвили: «Закон написан для людей, и его нужно менять для людей».

— Эти меры оправдали себя полностью,— считает Торнике Турманидзе.— В какой-то момент люди поняли, что неприкасаемых не существует. Директоров департаментов, замминистра, полицейских задерживали и сопровождали это доказательствами их вины. В честную полицию поверили.

— А как же утверждения оппозиции о неких закрытых фондах? О том, что весь бизнес в Грузии под контролем полиции?

— Утверждать можно что угодно, а где доказательства? Просто сегодня идет борьба поколений. Старшее поколение недовольно новыми правилами. Ему проще было жить по понятиям. И его сдерживает только страх перед законом. А мы хотим, чтобы выросло новое поколение, которое придет на смену старому. Тогда наши реформы будут необратимыми.

график

Продолжу свои писания про вещи, связанные с реформой МВД. Не про саму реформу, а про вещи, что во всех цивилизованных странах так или иначе учитывают даже не при реформе, а просто при организации работы правоохранительных органов.

В прошлом посте я упомянул, что в странах Европы нет так знакомого нашей милиции понятия «колов», т.е. статистической отчетности зарегистрированных и раскрытых преступлений. Нет и синтетического понятия «процент раскрываемости преступлений». Нету... Просто нету. Как не было всей этой вреднейшей лабуды в практике работы дореволюционной полиции. Вернее, одно время нечто похожее было при Александре I и Николае I (Сперанский сие в свое время придумал), но именно из-за того, что увидели практический вред этой практики, ее и ликвидировали — полицейские начали мертвые неопознанные тела из уезда в уезд втихаря таскать, мол, пусть полиция соседнего уезда с неизвестным мертвяком разбирается.

Замечу, что практика «колов» так въелась в плоть и кровь нашей милиции, что даже очень классные профессионалы ни за что не хотят поверить в то, что за границей нет этой системы. Вначале 2000-х группа правоохранительных товарищей посещала с дружеским визитом Швейцарию. Замечу, товарищей отнюдь не глупых, даже как бы могущих западных коллег поучить уму-разуму. Собственно, их для этого и позвали, чтобы почитали лекции местным полицейским, поучили их некоторым приемам ОРД, ибо шибко в Швейцарии развелось криминалу из бывшего СССР, особенно много грузинских «крадунов» и «жульманов», а швейцарцы как бы не очень разницу между грузинами и русскими делали.

Ну, в общем, группа наших правоохранительных товарищей поучила уму-разуму их правоохранительных товарищей. О этого там все поднялось на невиданную высоту не только в плане борьбы с этническими преступниками из бывшего СССР, но и вообще, ибо швейцарские товарищи узнали некие гитики, применимые и к обычной их работе. Но вот наши товарищи почти до самого конца поездки все не могли поверить, что системы «колов» нету. НЕТУ. Им диким казалось, что местный полицейский комиссар знать не знает, сколько на его территории за месяц произошло карманных краж, сколько краж со взломом и сколько изнасилований. Ну, сколько изнасилований произошло, он, думаю, все-таки помнил, ибо преступление это запоминающееся, да и убийства тоже в память врезаются, но вот про остальное...

В общем, наши товарищи по первости стали считать, что коварные швейцарские буржуины водят их за нос, скрывая правду-матку, и чрез это решили сами у «полевых сотрудников» все выведывать. Как куда в участок с политинформацией приедут, положение обрисуют, тут, мол, враги-жульманы, а тут, мол, мы, так сразу начинают местный личный состав про «статистику» пытать. Мол, как у вас такие-сякие дела со статистикой? А буржуйские борцы с крадунами переглядываются меж собой, лобики морщат и никак глубины пытания понять не могут, чего это страшные русские гестаповцы от них хочут. В общем, уже ближе к концу поездки до наших таки дошло, что «статистики» в Швейцарии нету. Тут наши вначале впали в изумление, а потом в уныние. Ибо своими глазами видят, что преступность в Швейцарии низкая, а работа полиции на невиданной высоте, и все это, заметьте, без системы «колов», ежемесячного писания «секреток», постановки расследований на «особый контроль», ежедневных полуторачасовых «пятиминуток» и всего прочего романтического, что так или иначе у нас связано со словосочетанием «милицейская статистика». Нет и красивых и так милых сердцу милицейского начальства «Вихрей», «Перехватов» и прочих «Антитерроров»...

На самом деле, криминальная статистика в той же Швейцарии есть. И она, в отличие от нашей НАСТОЯЩАЯ и приносит РЕАЛЬНУЮ пользу в борьбе с преступностью. Я писал, что каждое правонарушение в Швейцарии регистрируется. Во всяком случае, любое заявление регистрируется обязательно. Другое дело, что с каждого заявителя берется пусть и не большая, но пошлина, которая в частности отсекает таких любителей «сигнализировать» как наши некоторые бабульки, что готовы каждый день по три заявления на соседей в милицию носить.

Как же так, скажет кто-то, статистика есть, а местный комиссар о ней ничего не знает? И как же начальство контролирует работу комиссара? А вдруг он, паразит такой, вместе со всей своей территориальной бригадой сидит в участке и режется с подчиненными в карты или, того хуже, они в участке шалман учредили и самогонку гонят и глушат, да еще распивочно населению продают? На то, мол, и щука (начальство), чтоб карась (подчиненный) не дремал. А как без статистики полицейское начальство кровопролития среди подчиненных устраивать будет? Мол, одно поедание чижиков выйдет.

Тут следует знать, что кроме системы жандармерии во Франции, которая все-таки очень особый и своеобразный коленкор, практически во всех странах Европы во главе полиций регионов стоят ПОЛИТИЧЕСКИЕ ЧИНОВНИКИ. Это — политики, которые приходят к управлению региональной полицией в силу того, что их политические партии, либо избирательные объединения одержали победу на выборах в землях (Германия) или кантонах (Швейцария). При этом, и это крайне важно, ни глава земельной, ни глава кантональной полицией напрямую населением не избирается. Он назначается местным парламентом в результате т.н. политического «сговора». В этой системе назначения есть свои минусы, но есть и главное преимущество — назначенец абстрагирован как от избирателей, так и от спонсоров избирательной кампании. Он не обязан, как американский шериф, «соседу Васе» за то, что тот за него проголосовал, следовательно не будет давать подчиненным команду закрывать глаза на васины шалости. Политический чиновник также не обязан ничем спонсорам избирательной кампании своей партии или союза (ну, иногда обязан, но это редко, как правило на руководство МВД казначеев партии и первых лиц не назначают), а посему компания Бошесманн не сможет рассчитывать ни на какие привилегии от данного политического чиновника, даже если его сильно «попросят».  Впрочем, иногда «просят», и иногда «нестойкие морально товарищи» идут на поводу у просителей, но, как правило, это оборачивается скандалом...

Кроме того, такой чиновник, хоть и является руководителем полиции, не имеет никаких процессуальных прав как полицейский. Да полицейскими он командует, но вмешиваться в их работу как следователей или вахтманов он не может. Он не может «взять на контроль» никакое раследование, ибо в процессуальном плане он НИКТО. Он даже не может дать распоряжение полицейскому патрулю кого-либо задержать, если тот ничего внешне противоправного не совершил, либо отпустить... Что же делает политический чиновник, кроме выбивания (кстати, там ничего не выбивают, ибо знают, что экономить на полиции — себе дороже) материально-технического снабжения и т.п.? А он именно со статистикой работает! Изучает аналитические доклады, сделанные на ее основе, и делает представления местным правительствам в том числе и по социальным причинам роста преступности в тех или иных районах земли или кантона. Поскольку там все прекрасно знают, что массовый рост преступности в том или ином районе всегда имеет социальные причины — фабрику закрыли, а местная служба занятости на пособие по безработице ставить не хочет, людям жрать нечего, вот они за душегубство и принялись. И при чем тут работа или неработа местной полиции? Конечно, политический чиновник и лентяев или не шибко умных подчиненных вычисляет и их из системы вычищает (правда, в той же Германии лентяя порой ой как тяжело вычистить). В общем, население за рост или падение криминальной ситуации спрашивает не столько с самой полиции, сколько с политических полицейских чиновников и партий и политических союзов, что их поставили. Посему политические чиновники в МВД все-таки не совсем полгощены выковыриванием козявок из собственного носа.

Конечно, подлецы и негодяи есть везде, посему даже в милой Германии 23% населения считают полицию коррумпированной структурой. Другое дело, что в реальной жизни всего 2 или 3 процента немцев сами сталкивались с полицейской коррупцией. Тем не менее проблема есть. И вполне можно допустить, что некоторые полицейские комиссары так и мечтают учредить в своем участке казино и шалман с продажей населению полицейского самогона распивочно и на вынос. Однако, этого нет. Не видим мы таких фактов. Между тем в системе организации правоохранительной деятельности презумпция «все люди сволочи» есть первая и главная. Организатор правоохранительной деятельности обязан считать всех полицейских потенциальными скотами. Значит, есть все-таки в европах некие инструменты, позволяющие не доводить дело до появления полицейских шалманов.

В Швейцарии весьма успешно с этим борется надзорная (не обвинительная, а именно надзорная) прокуратура. Дело в том, что региональные (кантональные) прокуроры в Швейцарии есть фигуры ВЫБОРНЫЕ. Та же знаменитая Карла дель Понте была ВЫБОРНЫМ кантональным надзорным прокурором. Да, выбирают из числа людей «добре сведующих юридически», чаще из самих работников прокуратуры, но выбирают. При этом не очень приветствуется политическая принадлежность кандидата. Нет, партии могут его поддерживать, но состоять он в них не может. Что дает выборность надзорного прокурора кантона? Его НЕЗАВИСИМОСТЬ от всех других ветвей правоохранительной системы — полиции, судебного следствия, обвинительной прокуратуры, судей. Именно и получается «Око государево», вернее «Око народа». Ну, тут впрочем одно и тоже, ибо в Российской империи надзорный прокурор также был выведен за скобки правоохранительной системы, и воспринимался иногда даже как ее враг, именно в силу того, что был «Оком государевым», смотрящим за надлежащим соблюдением и исполнением законов. Следует заметить, что, с точки зрения теории государства, выборность народом в республике и назначение монархом в монархии своего «Ока» ничем не отличается принципиально, ибо в обоих случаях присутствует прямая ивеститура от СУВЕРЕНА государства. В монархии это — монарх, в республике — народ, посему, назначение регионального прокурора «сверху» в республиканском государстве выглядит как полное извращение самих принципов организации государства.

Вы мне скажите, какая-такая великая польза от того, что у нас есть господин генеральный прокурор, рекомый Чайка? Он что, самолично приносит протесты на неправомерные действия федеральных органов исполнительной и законодательной властей? Может, и приносит, но я что-то не очень помню. В основном помню, что он «берет на контроль» и докладывает о «резонансных». Но ранее я уже писал, что еще в дореволюционной России усмотрели в смешении следствия, надзора и обвинения под крылом одной конторы весьма большой источник коррупции. В общем, в той же Швейцарии та же Карла дель Понте, послужив Генеральным кантональным прокурором, выдвинула себя в Генпрокуроры всей конфедерации и таки стала. И шороху, замечу, таки навела. Да какого шороху! А почему? Да потому, что ей на доклад ни к кому бегать не нужно было.

Тут следует сказать, что надзорная прокуратура в Швейцарии в силу того, что ее руководство избираемо, склонно к некоей гонке за «жереным» и имеющим «политический душок». Ну, это понятно — нужно же публике-дуре, т.е. избирателям, показывать в выигрышном свете плоды трудов своих. Но в этом есть и свой плюс. Если, положим, у вас отказались брать заявление в полиции или никаких действий нет, вы всегда можете пожаловаться в прокуратуру. И будьте уверены, прокурорские сразу начнут проверять, а была ли регистрация вашего заявления. Причем проверять  не в полиции, а у себя, ибо в течение суток все заявления о преступлениях должны из полиции передаваться в прокуратуру. Ах, не было?! Вот тут такая свистопляска устроена будет. Помимо того, что уголовное дело возбудить могут, так еще обязательно устроят пресс-конференцию, где расскажут о «скандальных и недопустимых в правовом государстве нарушениях в работе полиции». Тут уже местный региональный глава полиции как политический чиновник вмиг придет в гальванизированное состояние и начнет принимать оргмеры. Впрочем, если у вас украли лясопед, ценою в 100 франков, и регистрация заявления была, то прокуратура вам ответит дежурной отпиской, мол, все путем, работа идет. Объясняется это просто — 100 франков не та сумма, чтобы отвлекать следователя юридической полиции на розыски вашего лясопеда. Конечно, если злодея случайно поймают и найдут вам лясопед, то его вам вернут. Но, замечу, если злодея поймают за кражей лясопеда вашего соседа, то «вешать» на него ваш лясопед никто не будет. Ибо нет в европах понятия процента раскрываемости преступлений. Ну, только если жульман сам не переживет духовный катарсис и не сознается. Но никто его к катарсису понуждать не будет, ибо сесть за пытки никому не хочется.

Другое дело, если ваш лясопед представляет культурную ценность (антикварный) или стоит бешеных денег (сделан из углепластика и позолочен). Будьте-нате, будут искать. В первом случае, ибо культура, и уже в силу этого прокуратура это дело уже сечет, во втором, ибо он стопудово застрахован, и тут страховая компания не слезет. Но опять-таки полиция напрямую искать не будет. Полиция дело зарегистрировала и сообщила о нем прокуратуре и судебному следователю. Вот судебный следователь формально, а чаще и не всегда формально и ищет. Он следствие ведет и отдает ордера полиции. А уж полицейские следователи в рамках ордеров (предписаний следователя) и проводят следственные действия. Замечу попутно, что, как я писал в предыдущем посте, абсолютно такая же схема следственной работы была и в России до революции. Более того, швейцарцы, как и большинство европейцев слизали ее у нас. Это исторический факт.

Так зачем комиссару территориальной бригады быть в курсе какая у него статистика и какой у него процент раскрываемости? Он просто РАБОТАЕТ. Потому как если он работать не будет, да еще шибко в открытую будет предаваться коррупции, как сразу получит по полной. Так система отстроена. Посему и ежедневные полуторочасовые «пятиминутки» не нужны и «секретки» ему начальству писать не нужно. Он должен РАБОТАТЬ, а не изображать работу перед начальством.

Раскрывают же преступления не полиция, даже не надзорная прокуратура, а судебные следователи. И еще замечу, что процент раскрываемости преступлений в этой самой Швейцарии выше, чем у нас, хотя уровень оперативно-розыскного профессионализма там ниже, чем у нас. Есть даже следователи полиции, у которых и высшего образования нету, есть только курсы всякие полицейские. А раскрываемость выше, даже по мелким кражам, хоть тех же лясопедов. В чем секрет? В том, что уже со второй половины 90-х они с места каждого преступления стараются получить генетический материал преступника. Посему, если жульмана поймали лет через пять и совершенно на другом типе преступления, а его ДНК совпадет с той, что получили на месте кражи вашего велосипеда, то и вашу кражу-пропажу по ходу раскроют. Посему у всех жульманов и крадунов в обязательном порядки берут не только пальчики, но и образцы ДНК. Иногда за одним столько глухих подвигов числится... Причем, ведь как, человек крадет, число его следов растет, все в общую папочку попадает... Взяли милого, вот и получи, дорогой, общий счет... Между прочим, поэтому еще не вешают сходные преступления на одного жульмана, если генетический материал не совпадает.